July 13th, 2008

Schere

Кен, Амэ и Старик Таро.



Солнце светило только днем. Оно было мягко-настойчивым и пасторальным как Клиффорд Саймак, оно оставляло на душе ожоги паяльной иглы по деревянной доске. На свету Амэ чувствовала себя деревом. Было приятно.
Приятно расти.
Амэ дышала.
Когда вставала Луна – что-то менялось, даже в ней самой. Даже в мире зеркала, которым была она сама. Стоило вытянуть руку – и в руке окажется Луна. Можно танцевать. Это как магия, только ты в ней одна.
Обычно Амэ бежала вперед по верхушкам деревьев. Она никак не могла заставить себя просто идти.

Старшие Арканы:

Дурак.
У неё был кот. Или она – у этого кота. Черный, словно влюбленная ночь. Пушистый – словно ты сама влюблена. И зеленые глаза, словно хотели добра, они напомнили Амэ старую медь.
Девочка стояла на кресте, погнутом кресте у дальнего конца кладбища. А кот сидел на старой плите. Зеленые побеги вьюнка и зеленые глаза кота, смеющиеся таким холодным светом, словно сама доброта.
Статуя, - подумала Амэ серьезно.
Нет, она, конечно, знала, что девочка жива, просто ей было так приятно думать, приятно было осознавать, что можно именно сейчас не сопротивляться наваждению.
Статуя в полосатых гетрах не покачнулась даже при порыве ветра, отворившем старые ворота со скрипом. Ветер влетел внутрь и стал играть меж могил. Несколько раз он перевернулся, словно примериваясь к своему новому месту жития и разогнавшись, врезался в крест, на котором стояла та девочка.
Крест скрипнул и выплюнул из себя опилок горсть. Они упали на мраморную плиту с какими-то письменами от людей по людям и для людей.
Кот смотрел с укором. Статуя, молча села и погладила деревянный крест.
Дерево, - подумала Амэ. – Так он деревянный, как всегда…
-Вернулся. – Сказала та девочка.
А Амэ тихо ушла.

Императрица.
Нос её был курносый, а свои волосы она всегда подстригала сама. Каждый раз, как звучало её имя, к нему хотелось прибавить «–сама»*1 Она одевалась просто, пока её не встретил и никогда не показывала своих глаз. Эти торчащие и грубо остриженные волосы и челка, скрывавшая оба глаза. Она носила трусики. Но только для того, чтобы прятать в них ножницы. Это были особые ножницы, а может – у неё были особые руки – но в скорости они не уступали любому клинку. Она резала ими бумагу и подстригала в одиночестве кусты, а иногда и свою школьную форму. Её одежда очень часто напоминала матроску, в любом случае были две белые и одна тонкая синяя полоска, был галстук-бабочка, и синяя юбка – тоже была. Она драпировалась в неё как Аянами Рей, именно ей мятая одежда шла больше чем разглаженная. Она спала на занятиях, лицом на парте – руки на коленях, но не сказать, что любила это дело. Просто – спала, иногда просыпалась и будила всех хохотом или плачем. Возможно, это был смех сквозь слезы, а может и слезы пытались сдержать растущий в ней смех. Она смеялась громко, а плакала тихо и всегда – невпопад, она отвечала у доски так тихо, что и классу приходилось молчать и учителю приходилось понижать голос и никто так и не понял, даже не подумал над тем – а почему он молчит, когда она говорит? Её никто не дразнил, хотя мог бы, она никого не дразнила, хотя очень могла. Её часто обижали, но она никогда не обижалась, она очень часто обижала как одноклассников, так и взрослых, но на неё никто и никогда не обижался. Она не говорила ничего интересного на самих занятиях, возможно интересным был её голос, а может интересной была она сама. Зато после занятий невозможно было предугадать её поступка. Впрочем, обычно она быстро уходила домой. Она не любила когда её отвлекают, но никогда не возмущалась, придумывала разные вещи, и смотрела, как другие приводят её планы в жизнь.
С каких-то пор я начал видеть её по ночам. Однажды мы танцевали в старом необычном городе, он целиком состоял из нагромождения деревянных загадочных игрушек и еще более странных фантазий. Я видел этот град впервые и, однако приходилось признать, что все в нем – мое.
Однажды она попробовала читать на перемене, но быстро оставила эту затею, так как на неё стали смотреть. Все оставшиеся перемены в этом и следующем годах она спала, уткнувшись лицом в парту. Никто и никогда не знал, спит ли она на самом деле или притворяется.
Иногда приходилось её будить после окончания всех занятий. Когда девочка поднимала на меня свои тёмные и загадочные, такие спокойные и внимательные глаза, со сна она казалось уж слишком необычной. На парте оставалась лужица слюни, а солнце, смущаясь, заходило за окрестные постройки.
Однажды я попробовал её, и оказалось, что она сладка как мед. Я заболел и не ходил неделю в школу. Она пришла за мной и вывалила в корзину для бумаг все мои учебники, тетрадки, зажигалкой подожгла дневник и выкинула горящее ведерко в окно. Она сказала, что у меня «синдром отмены» и теперь я зависим от её слюни. После чего нисколько не смущаясь, сунула палец в свой рот царственным жестом, а после протянула его мне.
И пришлось тут согласиться, что она…

Collapse )
Spinngewebe

Земляной вал для Вики, которая все бредет. (Черновик)

Она вернулась с войны странной. Так сказала её сестра. Клэр служила в войсках НАТО, но когда вернулась, помимо отсутствующей руки и странного взгляда в ней было нечто еще. Что-то иное, абсолютно чужое. Это напугало семью.
Так Клэр стала жить одна.
Это расстроило семью, и они решили изменить к ней отношение и загладить вину.
Это обвинило существо все еще по привычке именовавшее себя Клэр. Девушка ходила в плаще, скрывавшем покалеченную руку, потому что смущала этим людей, но смущать родственников – слишком тяжело.
Так она исчезла. Просто растворилась в толпе и детектив, нанятый для её поисков не смог отыскать ни одной зацепки. Полиция развела руками.
Их было много, этих рук. Целый ряд…
Деревья.
Казалось тут кто-то жил. Так не растут в природе деревья, словно высаженные в грядку овощи. На окраине поля была роща, а за ней дом. Словно руки Зверя, подчиненного Зеленому Мозгу, они скрыли его от посторонних. Но порядок, правильное расположение стволов – это их выдало.
Трактор был старый. Вика любила старые механизмы, едва ли не больше, чем старых людей. Хорошие и добрые старики держали мир, когда-то, с полвека назад, когда им платили пенсии. Этому старику никто и никогда ничего не платил, у него была своя земля и много-много внуков. То есть это был самый лучший из стариков – это был Фермер!
-Оттуда никогда не идет дым? – Спросила Вика у фермера. Тот развел руками.
-Дом заброшен. – Сказал он. И добавил, что там уж точно никто не живет.
А почему? – Хотела спросить девушка, но передумала. Когда говорят «уж точно» спрашивать если не невежливо, то отчасти бессмысленно.
«Обвинило», вспоминала Вика слова сестры Клэр. Та сказала «обвинило». Интересно, она это почувствовала или Клэр призналась, что уходит, потому что чувствует на себе обвинение?
Трактор забирал вправо, Вика представила себе, как с орбиты инопланетная делегация переводит письмена на полях, остающиеся на свежее перепаханной земле за трактором, в котором дедок-фермер слушает песни далекого детства и правит чрезмерно смелой после самогонного самогона рукой.
А они переводят и даже пытаются отвечать!
***
Калитка была странная. Что именно в ней не так, Вика так и не поняла, но странность ощущать не перестала. Тем более мирно, почти противоестественно мирно протекала жизнь двух девушек, приютившихся в этих зарослях.
Первая – Клэр, её серебристые волосы отросли до талии, а ведь на фотографии годовой давности она было с коротким ежиком. Вторая, кареглазая шатенка, тонкая и подвижная, похожая в своей угловатой простоте на ребенка, купала Клэр в тазу. Микрофон, сопряженный со стволом старого гринфилда мог улавливать тихий голос человека с километровой дистанции, но с восьмисот метров Вика слушала лишь их сопение и всплески. Даже смеха не было.
Почему-то Вике казалось, что он обязательно должен был быть, когда её саму купала так сестра, летом, в жару, во дворе, в тени зелени в огромном оцинкованном тазу, Вика орала как помешанная, захлебываясь своим хохотом и брызгами воды.
Холодная. Линда всегда наливала её слишком много, так, чтобы при погружении маленькой Вики часть вылилась на траву. Зачем? Вика не узнала…
Смеха не было, но теплота была. Так странно…
Вика свинтила узко направляемый микрофон и стала разбирать винтовку, упаковывая её в спортивную сумку с молнией. Медленно провела пальцем по последней, словно не веря, что она и впрямь закрылась.
И, внезапно для самой себя, улыбнулась. Когда солнце пробивается сквозь такую дикую листву, в полдень, оно словно оставляет на внешней стороне листьев свой жар и пыль, и духоту и солнечный удар, и прочую ерунду – по эту сторону оказывается лишь солнечная теплота.
***
Этот дом был деревянный. Сумрак ночи утреннего дня. Странным казалось в нем все, и в то же время – все было обычным. Словно кто-то взял и ковырнул твои воспоминания самого раннего детства, после чего воплотил их в живой древесине, не стал красить, но обложил каким-то таинственным заклятием и перенес назад во времени. Так, чтобы когда ты его найдешь, дом выглядел старым, но чтобы ты понял – он стоит тут и дожидается именно тебя.
В доме было много пыли. Казалось – тут никто не жил. И если и жил, то старался не выдавать себя ничем. Если сдвинуть предметы – остается след на тонком слое пыли. Любой эксперт твердо, ссылаясь на свой опыт, заявил бы – тут никто не появлялся как минимум с год, если не больше. На самом деле официально этот дом пустовал как минимум двадцать лет.
Удивительно, что его еще не снесли. Наверное – все-таки это была магия.
***
Вика прошла вдоль всех стен, ища следы потайной комнаты, либо чего-то еще, что дало бы ответ на вопрос, который уже с час вертелся у неё в голове. На самом-то деле вопроса было два. Первый: уж не сон ли это. А когда она задавала второй – наливали чай. Вика попалась так легко и внезапно, что все, что она смогла сделать – это попросить не класть сахара, зато положить побольше клубничного варенья.
Collapse )

Spinngewebe

Шиповница арахиса и масло на животике у Ани. (черновик)

Я лежу на трассе, где нет машин, смотрю на почти черное дневное небо синевы и вся смеюсь.
Тут и в правду почти нет машин, одна на сто километров одна на час…
Я не самоубийца, если что, вы неправильно поняли или подумали.
Просто лежа рядом в то ли земле то ли песке похожем на пыль, что покрывает растрескавшуюся землю, я бы не чувствовала «этого». Оно не только в небе – оно везде, в полыни и стоящих неподалеку кактусах тоже. Они эти странные колючие фигуры – прям как люди.
Ежики с иголками.
Можно это почувствовать, если нестись, давя со всей силы на газ, мне достаточно просто лежать.
Земля и так быстра, а время и так несет меня.
Я вытягиваю вперед руки. Вперед - значит вверх!
-Вот че-ерт…
-Я сейчас…
А в горле привкус детства.
Надо мной склонилась голова, она закрыла от меня солнце, что так неумолимо, как и время. В этом месте, в эти дни.
-Мы едем дальше?
-Или ты еще полежишь?
Она издевается да, наверное, да… так и есть, посмотрите на эту улыбку!
***
«Черный Кардинал» с виду был похож на катафалк. Четыреста литров бензина. Это как V6 поставить на мопед, только круче. Что-то в нем было притягивающее взгляд.
-Что в нем притягивает мой взгляд? – Спросила Амэ воздух.
Воздух дрожал. Во рту просыпалась жажда.
-Сколько еще? – Спросила Линда. – Мы успеваем на концерт?
-Звезда… звезда Шерифа?
-Группа «Звезда Шерифа»! – Поправила Линда. – Она мой клон. Солистка. Выглядит как я, думает как я, дышит как я, но умрет не как я. Или я – не как она. Не знаю у кого из нас лучше судьба. Прямо Ноно Рири пустошей! А в глазах – розовые звезды… И она – на самом деле шериф всей еще живой Америки!!! Представляешь?!
-Счастливая. – Прошептала с тихой грустью Амэ. Во рту полыхала жажда. Амэ не привыкла к ней, и почему-то пыталась осмыслить. – Я не знаю что такое «лучше». Когда-то понимала, что лучше для меня. А теперь – не знаю.
-У тебя нет судьбы? – Спросила Ли. Она открывала багажник, под пристальным взглядом двух курящих на собственной заправке стариков-индейцев Ли ставила канистры с авиационным топливом. Поблизости было кладбище самолетом, и не скажешь – довоенное оно или уже после превратилось в свалку.
Возможно, тут был когда-то военный аэродром.
-У меня… - Сказала Амэ ветру, который нес пыль по улице. – Есть судьба. И она тоже дышит…
Линда вскочила за руль. Она привыкла. Последнюю неделю Амэ разговаривала сама с собой. Или, по крайней мере, с кем-то, кого не увидишь обычными глазами. Линда поправила очки. В них отражался буро-желтый мир.
Амэ закрыла глаза. Старая песня. Вокруг – люди, на всех желтые каски. Девушки, их трое. Толпа. Они выделяются из цветастой толпы. Венки? В руках – цветы. Они улыбаются. Мысли солдат: они обкурились травы, как жаль, мы не хотим этого делать. Мысли девушек: такой странный мир, мы никогда не хотели, чтобы он с нами такое сотворил…
Залп. Потом – был залп.
-Ам-э… - Жалобно протянула Линда, вцепившаяся зубами в обтянутый столетней кожей руль. – Мы едим или едем?
Collapse )